Дневники композитора

Дневники композитора

Дневники композитора
Пётр Ильич Чайковский

— «самый большой музыкальный талант современной России», великий композитор, автор десяти опер, трёх балетов и семи симфоний, который мог бы стать юристом по желанию родителей. Он отучился в Императорском училище правоведения и даже проработал какое-то время в Министерстве юстиции. Но любовь к музыке, многие часы, проведённые за пианино, определили дальнейшую судьбу композитора. Ещё в детстве Пётр на слух подбирал романсы и музыкальные пьесы.


Рубрика «Дневники композитора» посвящена письмам, дневникам, интервью и воспоминаниям великих композиторов. 

Музыка — это способ восприятия и отражения мира, способ переживания и постоянного поиска. Поэтому мы так любим читать письма и мемуары творческих людей, как бы оказываясь с ними рядом и немного подслушивая. В словах люди становятся понятнее, ближе и живее. Мы видим, как творческая жизнь вписывается в обычную, бытовую, мы чувствуем волнение от написанного произведения, гонимся вместе за вдохновением и радуемся простым человеческим вещам.

Сегодняшний выпуск — с Петром Ильичом Чайковским, который в мае отмечал бы свой 180-летний юбилей.

«Когда ему запрещали быть у инструмента, продолжал на чём попало перебирать пальцами. Однажды, увлёкшись этим немым бренчанием на стекле оконной рамы, он так разошёлся, что разбил его и очень сильно ранил себе руку».

Из воспоминаний Модеста Чайковского

  • Чайковский стал одним из первых студентов только что открывшейся Санкт-Петербургской консерватории и окончил её с высшей наградой — большой серебряной медалью и званием «свободного художника»;
  • Чайковского пригласили преподавать на музыкальных курсах, которые вскоре были преобразованы в Московскую консерваторию. Ежегодно у него было около девяноста студентов;
  • с конца 1870-х произведения Чайковского стали популярны только в России, но и за рубежом — в Европе и США.
  • Пётр Ильич в составе совета директоров Русского музыкального общества помогал начинающим музыкантам;
  • Чайковский изменил отношение к балетному искусству. В его балетах музыка перестала выполнять сопроводительную к танцу функцию, а приобрела «симфонизм» — богатство, целостность и силу самостоятельного произведения.

«В классе нельзя было быть старательнее и понятливее; во время рекреаций же никто не выдумывал более весёлых забав; во время общих чтений для развлечения никто не слушал внимательнее, а в сумерках под праздник, когда я собирала своих птенцов вокруг себя и по очереди заставляла рассказывать что-нибудь, никто не фантазировал прелестнее... Его любили все, потому что чувствовали, как он любил всех.

Впечатлительности его не было пределов, поэтому обходиться с ним надо было очень осторожно. Обидеть, задеть его мог каждый пустяк. Это был стеклянный ребёнок».

Фанни Дюрбах, по книге Модеста Чайковского «Жизнь Петра Ильича Чайковского»



«У меня к Вам большая просьба, дорогой мой друг. Мне хочется написать несколько романсов, но текстов достать здесь нет никакой возможности. Не будете ли так добры в свободные минутки подыскать между сочинениями Фета, А. Толстого, Мея, Тютчева стихотворения, которые покажутся Вам удобны для музыки? Невыразимо буду Вам благодарен. Мне несколько совестно, что исполнение этой просьбы сопряжено с трудом переписки, но в виду крайнего желания иметь стихотворения, именно Вами выбранные, решаюсь побеспокоить Вас.

Какой милый город Флоренция! Чем больше живешь в нем. тем более его любишь. Это не шумная столица, в которой глаза разбегаются и устаешь от суеты; но вместе с тем здесь так много предметов, полных художественного и исторического интереса, что скучать нет никакой возможности. Достопримечательности города мы осматриваем не торопясь, не бегая из одного музея в другой и из церкви опять в галерею. Каждый день, утром, отправляемся посмотреть на что-нибудь, а к одиннадцати часам возвращаемся домой. От одиннадцати до часу я занимаюсь, т.е. пишу маленькие пьески для фортепиано или романс. После завтрака ходим в Уффици, в Питти или в Академию. Оттуда отправляемся пешком в Кашино, которое с каждым днем становится прелестнее вследствие постепенного наступления весны. После обеда отправляюсь бродить по главным улицам, полным жизни, движения. Остальной вечер провожу за чтением или писанием писем. Музыки здесь вовсе нет. Оба оперные театра закрыты, и это для меня большое лишение. Иногда до того хочется послушать музыки, что обрадовался бы всякому “Трубадуру” и “Травиате”. Но даже и этого не услышишь.

Из всего, что я видел, едва ли не наибольшее впечатление произвела на меня капелла Медичисов в San Lorenzo. Это колоссально красиво и грандиозно. Только тут я впервые стал понимать всю колоссальность гения Микель-Анджело. Я стал находить в нем какое-то неопределенное родство с Бетховеном. Та же широта и сила, та же смелость, подчас граничащая с некрасивостью, та же мрачность настроения. Впрочем, может быть, это мысль, вовсе не новая. У Тain'a я читал очень остроумное сравнения Рафаэля с Моцартом. Не знаю, сравнивали ли Микель-Анджело с Бетховеном?»

Из письма к Надежде Филаретовне фон Мекк, 28 февраля 1878


«Посылаю Вам карточку брата Анатолия и ландыш. Как их много теперь продается на улицах!

Я покоен, здоров, счастлив и ни на секунду не забываю, кому всем этим обязан. Прощайте, моя дорогая и бесценная. До следующего письма.

Ваш П. Чайковский».

Из письма к Надежде Филаретовне фон Мекк



«Иногда вдохновение ускользает, не даётся. Но я считаю долгом для артиста никогда не поддаваться, ибо лень очень сильна в людях. Нет ничего хуже для артиста, как поддаваться ей. Ждать нельзя. Вдохновение — это такая гостья, которая не любит посещать ленивых. Она является к тем, которые призывают её. Нужно, необходимо побеждать себя, чтобы не впасть в дилетантизм».


«Для артиста в момент творчества необходимо полное спокойствие. В этом смысле художественное творчество всегда объективно, даже и музыкальное. Те, которые думают, что творящий художник в минуты аффектов способен посредством средств своего искусства выразить то, что он чувствует, ошибается. И печальные, и радостные чувства выражаются всегда, так сказать, ретроспективно. Не имея особенных причин радоваться, я могу проникнуться весёлым творческим настроением и, наоборот, среди счастливой обстановки произвести вещь, проникнутую самыми мрачными и безнадёжными чувствами».

Из письма к Надежде Филаретовне фон Мекк, 24 июня 1878


«Отличный завтрак. Гулял по Головинскому до спуска на мост на шоссе. По дороге заходил на русские качели и изволил забавляться качаньем, имея седую голову и 46 лет на плечах».

Из дневников, 16 апреля 1886.

«Не подумай, что я воображаю сделаться великим артистом, — я просто хочу делать то, к чему меня влечет призвание; буду ли я знаменитый композитор или бедный учитель, — но совесть моя будет спокойна» .


Из письма сестре Aлександре Давыдовой


«Продолжаю печь мои музыкальные блины! Сегодня печётся десятый. Замечательно, что чем дальше, тем легче и охотнее я занимаюсь этим делом. Сначала шло туго, и первые две-три вещи суть продукт напря­жения и воли, а теперь я не успеваю справиться с мыслями, которые одна за другой во всякие минуты дня мне являются. Так что если бы и я, и мой издатель могли: я — прожить безвыездно в деревне, а он — всю эту массу нот издать и гонорар уплатить, то, работая à la Лейкин, я в один год мог бы нажить 36 тысяч с половиной!!! Недурно бы».

Из письма Владимиру Давыдову, 15 апреля 1893 года


«Милый друг Саша! Не знаю, получила ли ты моё первое письмо из Москвы, я его не сам отдавал на почту, а потому несколько сомневаюсь, притом же от тебя не получаю до сих пор ответа, а мне бы хотелось иметь о Вас известие.

Я начинаю понемногу привыкать к Москве, хотя порою и грустно бывает моё одиночество. Курс идёт, к моему удивлению, чрезвычайно успешно, робость исчезла совершенно, и я начинаю мало-помалу принимать профессорскую физиогномню. Ученики и особенно ученицы беспрестанно изъявляют мне своё удовольствие, и я этому радуюсь.

Хандра тоже исчезает, но Москва всё ещё для меня чужой город, и много ещё пройдет времени, пока я начну без ужаса думать о том, что придётся в ней остаться или надолго, или навсегда.

Продолжаю жить у Рубинштейна и, вероятно, останусь у него до самого лета. Он очень хороший господин, да и вообще люди в Москве какие-то все хорошие; в музыкальном отношении здесь гораздо хуже Петербурга. Опера отвратительная, концерты Музыкального общества тоже во многих отношениях хуже. Зато здесь необыкновенно хорош Русский театр (ты, впрочем, имеешь о нем понятие). Рубинштейн очень заботится о моём увеселении; два раза таскал меня в маскарад (где, как всегда, было скучно), доставляет случаи даром бывать в театре и т. д.

От знакомств совершенно отказался, кроме музыкальных. Впрочем, бываю часто в одном доме по соседству; это некие Тарновские, муж с женой и двумя прелестными племянницами. Особенно одна из них меня сильно пленяет.

Масленицу провёл очень тихо и всё время почти просидел дома, только вчера ходил на балаганы и был там в цирке. Мороз был неимоверный, и смотреть на наездниц в газовых платьях было прежалко.

Сегодня первый день поста, и Москва как будто вымерла. Я ужасно радуюсь наступлению этого периода времени; великий пост служит trait d'union* весне, а за ней и лету. А лето я предполагаю, если только какие-нибудь необыкновенные препятствия не помешают, провести у Вас».

Из письма сестре Aлександре Давыдовой

Спасибо за сообщение.

Мы свяжемся с вами в ближайшее время.