Воспоминания

Фёдор Иванович Шаляпин — автобиография и письма

Фёдор Иванович Шаляпин — автобиография и письма
Шаляпин

— «это нечто огромное, изумительное и русское. Безоружный малограмотный сапожник и токарь, он сквозь тернии всяких унижений взошёл на вершину горы, весь окурен славой и — остался простецким, душевным парнем. Это —  великолепно! Славная фигура!..» — писал о своём друге Максим Горький. 

В номере о вокале мы не могли пройти мимо этой «славной фигуры», поэтому сегодня листаем автобиографию Фёдора Шаляпина «Страницы моей жизни» и его письма своей первой супруге балерине Иоле Торнаги и дочери Ирине.

  • Когда Шаляпин в первый раз увидел оперу, он настолько был впечатлён, что мечтал, чтобы все люди вокруг пели. И спустя годы он приблизился к своей детской мечте, про него говорили: «Шаляпин сделал неслыханное чудо с оперой: он заставил нас, зрителей, как бы поверить, что есть такая страна, где люди не говорят, а поют».
  • В 15 лет Фёдор Шаляпин и Максим Горький, ещё не зная друг друга, прослушивались в один и тот же хор. Так получилось, что взяли Горького. Спустя годы, когда они познакомились и подружились, Шаляпин рассказал приятелю о своей первой неудаче в хоре. Горький рассмеялся: «Дорогой Феденька, так это ж был я! Меня, правда, скоро выгнали из хора, потому что голоса у меня вообще не было никакого».
  • Шаляпин увлекался скульптурой, обожал лепить из глины и рисовать портреты друзей, своих героев, автопортреты, карикатуры. Его друг, Константин Коровин, вспоминал: «...Его влекли все области искусства. Он не мог видеть карандаш, чтобы сейчас же не начать им рисовать. При том, где попало — на скатертях в ресторанах, на меню, на газетах...».
  • Фёдор Иванович Шаляпин был первым театральным художником-гримёром. Создавая сценический образ, он задействовал не только лицо и шею, но и руки, а при необходимости и тело, что было совершенно новым для того времени. Он любил заниматься «живописью на собственной шкуре» и делал это так искусно, чем приводил в восторг остальных артистов и зрителей.


«Когда я вышел на сцену одетый в свой костюм и загримированный — это вызвало настоящую сенсацию, очень лестную для меня. Артисты, хористы, даже рабочие окружили меня, ахая и восторгаясь, точно дети, дотрагивались пальцами, щупали, а увидев, что мускулы у меня подрисованы, окончательно пришли в восторг», — писал Шаляпин о своём образе Мефистофеля в театре La Scala.


  • Шаляпину предлагали должность художественного руководителя Большого театра, но он отказался от неё в пользу аналогичной должности в Мариинском театре.
  • «Поёт слишком громко» — известные слова Льва Николаевича Толстого о певце. Однако в 1900 году он пригласил Шаляпина и Рахманинова к себе в гости. Когда Фёдор Иванович исполнял песню, писатель с интересом за ним наблюдал и в какой-то момент растрогался, хоть и не подал виду. Позже Софья Андреевна сказала Шаляпину, что уверена — Толстому очень понравилось, как он пел.
  • Во время исполнения арии из оперы «Евгений Онегин» Фёдор Иванович романтично признался в любви своей будущей жене: он заменил оригинальные слова на «Онегин, я клянусь на шпаге, безумно я люблю Торнаги». Возлюбленная балерина не сразу поняла, что произошло, так как на тот момент ещё не говорила по-русски.
  • Американский таможенник попросил Фёдора Ивановича сделать рентген горла, когда услышал, как кто-то сказал: «Это знаменитый Шаляпин — у него золотое горло».
  • Среди наград Фёдора Ивановича — звание кавалера ордена Почётного легиона, английский орден за особые заслуги в области искусства, звезда на аллее славы в Голливуде.

Лежу сейчас то в кровати, то в кресле, читаю книжки и вспоминаю прошлое: театры, города, лишения и успехи. Да! Вот-вот уж пятьдесят лет (шутка ли?) как пел и играл.
В одних казённых театрах прослужил 28 лет. И сколько ролей сыграл! И, кажется, недурно. Вот тебе и вятский мужичонко.


Париж, декабрь 1937 год

Отрывки из автобиографии «Страницы из моей жизни»


Несмотря на постоянные ссоры между отцом и матерью, мне всё-таки хорошо жилось. В деревне у меня было много товарищей, все — славные ребята. Мы ловко ходили колесом, лазали по крышам и деревьям, делали самострелы, пускали «ладейки» — воздушных змей. Мы ходили по огородам, высыпая семена зрелого мака, ели их, воровали репу, огурцы; шлялись по гумнам, по оврагам, — везде было интересно, всюду жизнь открывала мне свои маленькие тайны, поучая меня любить и понимать живое.


У домохозяина, купца Лисицына, одна из дочерей играла на фортепьяно, — эта музыка казалась мне небесной. Сначала я думал, что девица играет на обыкновенной шарманке, то есть просто вертит ручку, а музыка делается сама собою внутри ящика; но вскоре я узнал, что хозяйская дочь выколачивает музыку пальцами.
«Это — ловко! — думал я. — Вот бы этак-то научиться!»

И вдруг, — как по щучьему велению! — случилось, что кто-то на нашем дворе разыгрывал в лотерею старинный клавесин; отец с матерью взяли для меня билет за 25 копеек, и я выиграл клавесин! Я безумно обрадовался, уверенный, что теперь научусь играть, но каково же было мое огорчение, когда клавесин заперли на ключ и, несмотря на мои униженные просьбы, не позволяли мне даже дотронуться до него.
Даже когда я подходил к инструменту, взрослые строго кричали:
— Смотри — сломаешь!

Зато, когда я захворал, так спал уже не на полу, а на клавесине. Иногда мне казалось: что если открыть крышку да попробовать, — может быть, я уже умею играть?

Я долго возлежал на клавесине, и странно было мне: спать на нём можно, а играть нельзя! Вскоре громоздкий инструмент продали за 25 или 30 рублей.


Вскоре после этого мы снова переехали в Суконную слободу, в две маленькие комнатки подвального этажа. Кажется, в тот же день я услышал над головою у себя церковное пение и тотчас же узнал, что над нами живёт регент и сейчас у него спевка. Когда пение прекратилось и певчие разошлись, я храбро отправился наверх и там спросил человека, которого даже плохо видел от смущения, — не возьмёт ли он и меня в певчие? Человек молча снял со стены скрипку и сказал мне:
— Тяни за смычком!

Я старательно «вытянул» за скрипкой несколько нот, тогда регент сказал:
— Голос есть, слух есть. Я тебе напишу ноты — выучи!

Он написал на линейках бумаги гамму, объяснил мне, что такое диез, бемоль и ключи. Всё это сразу заинтересовало меня. Я быстро постиг премудрость и через две всенощные уже раздавал певчим ноты по ключам. Мать страшно радовалась моему успеху, отец остался равнодушен, но всё-таки выразил надежду, что если я буду хорошо петь, то, может быть, приработаю хоть рублёвку в месяц к его скудному заработку. Так и вышло: месяца три я пел бесплатно, а потом регент положил мне жалованье — полтора рубля в месяц.


Я был довольно способен, грамота давалась мне легко, и потому учился я небрежно, лениво, предпочитая кататься на коньке, — на одном, потому что пара коньков стоила очень дорого. Учебные книги я часто терял, а иногда продавал их на гостинцы и поэтому почти всегда не знал уроков.


А театр всё более увлекал меня, и всё чаще я скрывал деньги, заработанные пением. Я знал, что это нехорошо, но бывать в театре одному мне стало невозможно. Я должен был с кем-нибудь делиться впечатлениями моими. Я стал брать с собою на спектакли кого-нибудь из товарищей, покупая им билеты, чаще других — Михайлова. Он тоже очень увлекался театром, и в антрактах я с ним горячо рассуждал, оценивая игру артистов, доискиваясь смысла пьесы.

А тут ещё приехала опера, и билеты поднялись в цене до 30 копеек. Опера изумила меня; как певчий, я, конечно, не тем был изумлен, что люди — поют, и поют не очень понятные слова. Я сам пел на свадьбах: «Яви ми зрак!» и тому подобное, но изумило меня то, что существует жизнь, в которой люди вообще обо всём поют, а не разговаривают, как это установлено на улицах и в домах Казани. Эта жизнь нараспев не могла не ошеломить меня. Необыкновенные люди, необыкновенно наряженные, спрашивая — пели, отвечая — пели, пели думая, гневаясь, умирая, пели сидя, стоя, хором, дуэтами и всячески!

Изумлял меня этот порядок жизни и страшно нравился мне.

«Господи, — думал я, — вот, если бы везде — так, все бы пели, — на улицах, в банях, в мастерских!»

Например, мастер поёт:

— Федька, др-ра-атву!

А я ему:

— Извольте, Николай Евтропыч!

Или будочник, схватив обывателя за шиворот, басом возглашает:

— Вот я тебя в участок отведу-у!

А ведомый взывает тенорком:

— Помилуйте, помилуйте, служивый-й!

Мечтая о такой прелестной жизни, я, естественно, начал превращать будничную жизнь в оперу; отец говорит мне:

— Федька, квасу!

А я ему в ответ дискантом и на высоких нотах:

— Сей-час несу-у!

— Ты чего орешь? — спрашивает он.

Или — пою:

— Папаша, вставай чай пи-ить!

Он таращит глаза на меня и говорит матери:

— Видала? Вот до чего они, театры, доводят.


Но — такова судьба артиста, он игрушка публики, не более. Пропал голос, и нет человека, он всеми забыт, заброшен, как надоевший ребенку деревянный солдатик, когда-то любимый им. И если не хочешь испытать незаслуженных унижений, — «куй железо, пока горячо», работай, пока в силах, не жалея себя!


Начитавшись убийственных романов, насмотревшись театральной жизни, я начал несколько преждевременно мечтать и бредить о любви. Впрочем, не только я, но и мои товарищи тоже не чужды были этих мечтаний. Мы все считали себя влюбленными в Олю Борисенко, равнодушную красавицу-гимназистку, которая ходила уточкой и смотрела на весь мир безучастными глазами. Боже мой, как жадно ждали мы пасхи, чтобы похристосоваться с Ольгой! Помню такой случай: против церкви Сошествия Святого Духа татары торговали кумачом, всякой галантереей, мылом и удивительными духами, — их можно было купить на три копейки полный маленький пузырек. Мы купили эти духи. Не дожидаясь конца заутрени, выбежали на паперть, и там каждый из нас намазал себе духами зубы, кончик языка и губы. Духи жгли, но благовоние получилось замечательное! Когда вышла Оля, мы, возглашая «Христос воскресе!», подходили к ней гуськом, как за билетами к театральной кассе, и осторожно чмокали даму наших сердец. Она пребывала равнодушной.


Письма


Дорогая моя Иолинушка!

[...] Жаль, что упущу Сан-Карло, т. к. не будет времени там выступить. Мне неприятно также не петь с г-ном Муньоне, который был со мной так любезен. Посмотри, он прислал мне свою фотографию с такой надписью: «Фёдору Шаляпину, славному имени в оперном искусстве, настоящему законченному артисту с большой нежностью и неописуемым энтузиазмом дарит эту фотографию друг души его и поклонник Леопольде Мунъоне».
Видишь, что написал мне этот большой дирижёр и большой артист; это меня окрыляет, потому что я придаю большее значение словам больших артистов, нежели аплодисментам публики, которая иной раз ничего не понимает.

Киев, апрель 1903 год


...Была репетиция «Бориса», и я увидел на репетиции, что артисты не симпатизируют мне и здесь тоже. О зависть, зависть — она не даёт никому спать, мне кажется.

Когда я показал Шуйскому, как нужно воплощать этот персонаж, остальные артисты говорили между собой: «Шаляпин приехал сюда, чтобы давать нам уроки...» Какие дураки!!

Мне, естественно, ничего не говорят, так как, наверное, боятся. Все ничтожные выскочки кусаются, когда никто не видит...

Петербург, ноябрь 1904 год


Да чего там тестировать? Патефон — это примитивная самоиграйка, которую можно взять с собой на пляж или на поле для игры лапту. А граммофон — серьёзная машина. Может быть, моему коллеге Лёне Собинову и нравится звучание собственного тенора в деревянном ящике, но меня оно категорически не устраивает. Чтобы слушатель мог оценить голос Шаляпина, аппарат должен передавать упругий и звонкий бас. Сегодня это возможно только на граммофонах.

Монте-Карло, из интервью, март 1905 год


...Боже мой, я прямо-таки жду не дождусь часа, когда уеду из этой проклятой Америки. Видно, и здесь в театре есть люди, которые из зависти желают мне зла. Например: помнишь портрет, который я нарисовал на стене моей артистической? Через два дня после твоего отъезда, когда я вошёл в артистическую, то увидел, что кто-то испортил его перочинным ножом. Служащие театра чуть не плачут и уверяют меня, что это вина не их, а какого-нибудь моего коллеги — кто знает! Это, естественно, немного меня взволновало, но ничего!!! Второй случай таков: я один раз не пошёл на репетицию, почувствовав себя немного больным, это был первый день премьеры «Фауста». И тогда дирекция так рассвирепела, что я почувствовал, что они готовы отдать меня под суд. До сих пор не знаю, правда это или нет. Но тем не менее «Фауста» я спел с большим успехом, и думаю, что с большим успехом, чем Карузо. Недурно? Теперь каждый день репетируем «Дон Жуана». Этот новый дирижер Малер — отличный. Было уже 6-7 репетиций, и ещё будет 12. Числа 23 или 26 января будет премьера «Дон Жуана».

Нью-Йорк, январь 1908 год 

Фёдор Шаляпин с Иолой Торнаги


Дорогая Иола.

[...] Хочу тебе сказать, что я имел в "Дон Кихоте" невероятно большой успех. Все сошли с ума от того, как я сыграл эту роль. В последнем акте в театре плакали о смерти Дон Кихота.

Мой выезд в первой сцене на Росинанте был так хорош и правдив, что весь театр разразился долгими рукоплесканиями.

Сегодня пою третий вечер "Дон Кихота", а в воскресенье дне — четвертый и последний раз в этом сезоне. В общем, я очень доволен большим успехом. Все удивлены моим произношением. Пою, — говорят мне,— как француз...

Монте-Карло, февраль 1910 год


Дорогая Иолина!

Вот уже неделя прошла, как я приехал в Сочи. Здесь очень хорошо. Весь берег покрыт огромными лесами сплошь. И горы, горы без конца. Огромные дубы, охватить которые могут только три таких длинных человека, как я. Рядом с имением Стаховича находится источник серной воды, где я сейчас беру ванны. Этот источник целебный и очень помогает от ревматизма и подагры. Здесь сейчас ведётся по берегу железная дорога, которая, говорят, будет готова в январе. Это очень будет удобно, и, конечно, край этот, сейчас довольно пустынный, заживёт, думается мне, очень бойко. Хотя здесь и прекрасно, но всё же в сравнении с Крымом довольно сыро и есть лихорадки [...].

Я, слава богу, здоров, всё ещё вожусь с переводом «Дон Карлоса». Очень трудно...

Сочи, сентябрь 1916 год


Моя милая, дорогулька, моя Аринушка! Я получил твои два письма, одно со смертью Монахова, другое с его воскресением. Рад я был этим письмам несказанно. В Америке я, как нигде, чувствую одиночество, и поэтому всякая строчка даже от знакомого человека — уже праздник. Письма твои получил я будучи в Чикаго. Пел там пять спектаклей «Мефистофеля» Бойто, и должен сознаться, что публику привёл в состояние обалдения. Там, кажется, сейчас происходят какие-то специальные заседания по трактованию моего таланта. Во как!.. Ну, пускай их. Это занятие хорошее, а то они все здесь такие бизнесмены, что просто в горле першит, того и гляди вырвать может. [...]

Наверное, когда придёт это письмо, мать будет уже в Москве. [...] Насчёт Татьяны ты ей скажи. Я не понимаю, почему все мои дети должны учиться драматич[ескому] искусству. Почему? Ведь на сцену нужно идти людям с талантом, а не просто так себе. Неужели кроме драматического искусства учиться нечему и делать нечего? Не понимаю! Вот тебе пример — Лидия. Ну что она? Где она и что она играет и кому нужны её услуги? Вы же всё видите, что она из сил просится то в один, то в другой театр и не имеет успеха на службе. Да вот хоть ты? Аринушка, не сердись на меня ведь всё-таки твои занятия актёрством не так серьезны, как это требуется от профессионалов. Не правда ли? Я, конечно, понимаю, что можно в этом роде позабавить себя, ибо это забава высокого порядка, но думать, что все это серьёзно... Не знаю! Кажется, напрасно![...]

Целую тебя, дорогая, и Павла твоего, и матерь его, и отца его, и сынов моих во св[ятом] крещении Бориса и Феодора, и целую, и целую, и целую всех вас любовно. Arrivederci.

Твой наусягда. Папуля

Вилинг, январь 1923 год


Милая Аринушка моя,

[...] Приятно было мне читать, как прошёл праздник столетия Большого театра, и печально было сознавать далёкое отсутствие моё от родных пенат. Однако что ж поделать? Так уж, видно, на роду написано. Устал я вообще ужасно, а от Америки в особенности, а тут ещё беда — подходит старость, и хоть и чувствую себя в силах, однако пропадает уже прежняя выносливость — нет-нет да и прихворну. Впрочем, на физику я не могу жаловаться, всё-таки я из старых слонов и работаю не хуже любого негра, а вот моральная сторона дела обстоит гораздо хуже, в артистическом смысле варюсь, так сказать, в своём соку, и пока этот сок ещё есть, живу «курилкой», а дальше уж не знаю как и что. Американские аллигаторы толстокожи. Мало чего смыслят, и я здесь иду за «стара» (в переводе «звезда»). Звёзд здесь много из разных стран Европы. Звёзды, хотя и тусклые, но для рогатых богачей все же звёзды. Успех имею я огромный, но очень сомневаюсь, чтобы был оценен по-настоящему.

[...] Говоря по совести, мне это актерство моих детей не очень правится. Что это за актёры вдруг все?! В театре и без того много «актёров» — актёры эти все дрянь и все голодают. По нынешним временам нужно просто приниматься за настоящую, как говорится, работу и выбросить из головы все высокие мечтанья. Ведь, по совести сказать, театр — это место всех лентяев и бездельников, будто бы занимающихся каким-то искусством, а уж если в театре случается быть какому-нибудь актеру настоящему, то это просто сама судьба за него, и она, наградив его действительными, настоящими данными, ухаживает и балует его всю жизнь. Это, однако, бывает очень редко и примером для всех служить не может, все другие суть — лишние в театре. Оттого и театр падает, оттого и актёрам жрать нечего. Жаль, конечно, что все вы воспитаны на актёрскую ногу и теперь уж, конечно, поздно и ничего не поделать, чтобы изменить положение.

Очень боюсь я, моя милая Аринушка, что тяжело придётся вам всем, детям моим, жить в будущем, когда меня не станет в живых. Очень меня это огорчает. Ну, да будь, что будет. До свидания, моя дорогая. Целую тебя и всех, да и то «Христос воскресе». Завтра пасха, я и позабыл. Передай всем мои самые горячие поздравления и пожелания.

Чикаго, апрель 1925 год


Дорогая моя дочура.

[...] Начинаю думать о школе. Хочу устроить нечто в виде Академии, где можно было обучать молодёжь всем театральным и музыкально-певческим премудростям. Не знаю, даст ли натура мне разума и силы, а рассказать и показать есть что.

Мы живём скромно, сами себе готовим завтраки и обеды. Здесь со мной Боря. 7-го устраиваю réception для него, будет чай в Hotel Plaza, и он развесит там свои лучшие работы. Это, так сказать, как бы однодневная выставка.

Надеемся, что он будет иметь успех и, может быть, начнёт что-нибудь зарабатывать сам. Пока же, конечно, это стоит больших расходов.

Ну вот — новостей особых нет. Желаю тебе всего наилучшего.

Целую и люблю
Папуля...

Нью-Йорк, март 1935 год



Иллюстрация: "Автопортрет" Ф.И. Шаляпин

Спасибо за сообщение.

Мы свяжемся с вами в ближайшее время.