Наши педагоги

Интервью с Наталией Германовной Давыдовой

Интервью с Наталией Германовной Давыдовой
Наталия Германовна Давыдова, педагог по академическому вокалу
  • окончила музыкальное училище им. Ипполитова-Иванова, дирижерско-хоровой факультет
  • окончила вокальный факультет Академии им. Гнесиных как оперная и концертно-камерная певица
  • перед тем как прийти в школу, вела активную концертную деятельность, объездила с гастролями всю Европу
  • преподавала вокал взрослым и детям в Театре юного актёра

Пение, пожалуй, самый непредсказуемый и сложный предмет в школе. Ведь инструмент, которым учатся пользоваться дети, — это голос, и он зависит от многих факторов: сформированности речевого аппарата, состояния здоровья, погоды и даже настроения. И здесь важно не переусердствовать, а идти постепенно и очень внимательно. Мы поговорили с нашими педагогами вокальных отделений об особенностях обучения пению и об их опыте работы с детьми. Начнём с академического вокала. И первое интервью — с Наталией Германовной Давыдовой о выборе профессии, конкурсах и любимой мелодии для хорошего настроения.

— Наталия Германовна, предлагаю начать с самых истоков. Скажите, пожалуйста, как вы начали заниматься музыкой, пением? И почему академический вокал?

Семья у меня была совершенно немузыкальной: папа и мама — инженеры, бабушка — учитель русского и литературы. Правда, бабушка очень любила петь, и у папы был чудесный голос, который, к сожалению, никаким образом не реализовался.

Моя любовь к пению проявилась с детства. Обычно маленькие дети просят, чтобы им почитали сказку на ночь, а я всё время просила: «А можно я попою перед сном?» И я пела всё, что слышала, только в основном взрослые песни.

Моим источником хорошей музыки в то время были телевизор и радио. Бабушка увлекалась Неждановой, Обуховой, Козловским и Лемешевым. У нас в доме постоянно звучала именно вокальная музыка. Как педагог, я сейчас понимаю, что это прекрасно. Ведь дети повторяют то, что слышат. Так и я в детском возрасте уже пела «Соловей мой, соловей» Алябьева.

— То есть в музыкальную школу ваш путь был уже определён? Пришло время, и вас записали?

На самом деле, если бы не случай, мои родственники не думали бы о музыкальной школе для меня. Мы жили в коммунальной квартире в центре Москвы, а соседями были артисты областного театра оперетты. Однажды они репетировали с концертмейстером, а я стала им подражать, петь. Со слов бабушки, тогда они даже накинулись на неё: «Почему вы нас пародируете?» Но узнав, что это я пою, заинтересовались. Проверили мой слух и посоветовали обязательно отвести меня в музыкальную школу. Оказалось, что у меня абсолютный слух.

Музыкальную школу я закончила по классу фортепиано. К сожалению, в то время не было ещё вокальных отделений. Но уже тогда я точно понимала, что больше всего люблю петь, а не играть. Петь где угодно — хотя бы на хоре или на сольфеджио.

— А после музыкальной школы почему вы решили продолжить заниматься музыкой?

Я, видимо, тогда неплохо играла, мне сейчас сложно об этом судить, но меня оставили в 8 классе, и я после музыкальной школы поступила в музыкальное училище им. Ипполитова-Иванова на фортепианный факультет. Но поскольку вокала не было, я сразу же перевелась на дирижерско-хоровой факультет, потому что там можно было петь. Не петь для меня было невозможно.

И сейчас я тоже твёрдо уверена по поводу моих учеников: пением надо заниматься только тогда, когда не петь ты не можешь! Конкуренция громаднейшая. Буквально недавно я разговаривала со своей ученицей, которой предстоит поступление в колледж. Это редкая девочка! Обычно детей останавливают, но тут остановить невозможно, поэтому я помогаю, как могу.

— Расскажите, когда вы поняли, что хотите преподавать? Это же совершенно разные вещи — самому исполнять и учить исполнительству.

Хороший вопрос. Наступает момент, когда накапливается такой «багаж» (назовём это так), что если его не отдать, то под ним можно просто рухнуть. Внутри становится тяжело, так и давит изнутри.

Я пришла к преподаванию ещё будучи концертирующей певицей — я объездила с гастролями всю Европу. И для меня это было как с пением: ты преподаёшь, потому что не можешь не преподавать. Я начала работать в музыкальном театре у Фёдорова, в театре Юного актёра. Им потребовался вокальный педагог, и я занималась и с детьми, которые участвовали в мюзиклах, и со взрослыми артистами.

А в 2008 году я пришла в школу. И знаете, когда у ученика что-то получается, восторг внутренний такой, что это не сравнится с моими личными достижениями! Ощущения совсем другие, и они намного сильнее.

— Какие особенности в преподавании вокала, с чем сталкивается педагог, когда начинает работать с детьми?

Я завидую инструменталистам. У них есть школа, теория, практика. На тему вокала написано огромное количество литературы, но одна книжка противоречит другой: один говорит, рот надо открывать, другой — нет, один говорит, надо дышать так, а другой — надо по-другому. Вокал — это какая-то тайна. Я много смотрю и читаю, и практически никто ни с кем не совпадает.

Для себя я, конечно, выработала свою методику опытным путём. Преподавание вокалу требует, прежде всего, индивидуального подхода. Опять же, если сравнить с инструменталистами, — у них есть инструмент. Например, фортепиано. Если что-то случилось с инструментом, мы вызываем настройщика. Если оборвалась струна, кто-то придёт и починит. Скрипач свою скрипку холит и лелеет, настраивает её, духовик ухаживает за своей трубой. А что такое вокалист? Мы поём своим собственным организмом. И мы должны уметь этот организм настраивать каждый день. А он зависит у нас от миллиона вещей: сегодня тепло, а завтра холодно, сегодня дождь, а завтра снег, сегодня мы выспались, а завтра нет — состояние организма меняется. И каждый день, когда ты встаёшь и начинаешь заниматься, ты другой. Весь смысл в академическом вокале в том, что у нас нет приспособлений, которые есть у других музыкантов, мы вынуждены рассчитывать только на себя, а не на аппаратуру.

У меня был случай на конкурсе. Он был многоплановый — и народный, и джазовый, и академический вокал. Зал был не очень акустически приспособлен и достаточно большой — все участники пели в микрофон. Во время выступления моей ученицы микрофон выключился. Она всё допела свой номер до конца — и её было прекрасно слышно. Я думала, что придётся перепевать, но члены жюри ответили: «Спасибо большое. Мы всё услышали». Девочка стала Лауреатом I степени.

— Давайте продолжим тему конкурсов. Как вы к ним относитесь? Нужны ли они детям или для них это больше стресс? И если ребёнок неудачно выступает на конкурсе, не закрывает ли это желание дальше заниматься?

Если что-то закрывает желание этим заниматься, значит, не стоит этим заниматься. Я считаю, что конкурсы необходимы. Певец (я сейчас говорю не только про детей, а про любых исполнителей) растёт не от занятия к занятию, а от выступления к выступлению. Да, это стресс, но важно к нему психологически грамотно подготовиться. Я всегда готовлю к тому, что важно участие, а не победа. Хотя все к ней стремятся, все на неё настроены, безусловно.

Я люблю возить учеников по разным конкурсам. Понятно, что всё зависит от уровня ученика, но стараюсь возить всех желающих. Только за май месяц у моих детей 13 дипломов. Правда, для меня участие в конкурсах моих учеников это тоже непросто — сидеть в зале и знать, что ты не можешь ничем помочь.

— Какие конкурсы вы выделяете для себя как важные, значимые?

Конкурсы бывают очень разные: по уровню, по жюри. Один из самых главных конкурсов, московский, который проводит Методкабинет (Дирекция образовательных программ). Он много лет проходит в трёх турах. Конкурс по академическому вокалу проходил среди московских школ искусств. Сейчас добавились колледжи и вузы. Конкуренция огромная. Мы каждый год принимаем участие, правда, лауреатами ещё ни разу не стали, но уровень там очень высокий. Есть к чему стремиться!

Есть вокальный конкурс им. А. Варламова, есть международный конкурс юных вокалистов Елены Образцовой. Мы участвовали в нём, выступали в Питерской Филармонии. Первый тур — отбор по видеозаписи, а потом уже приглашают к участию. Это хорошо, потому что абы кого не пустят. И жюри на конкурсе международное, которое отбирает певцов для театров.

— В каком возрасте, на ваш взгляд, можно начинать заниматься целенаправленно вокалом?

Специфика вокала в том, что пока у человека до конца не будет сформирован голосовой, артикуляционный аппарат (примерно к 18 годам окончательно формируются гортань и связки), никто не знает, как он будет развиваться, в частности, физиологически — будет ли у ребёнка голос, когда он вырастет.

В моё время вокал начинался именно с 18 лет. А сейчас ко мне приводят детей 6- и 7-летних. На эту тему идёт много разговоров, но главное — важно понимать, что задачи перед педагогом стоят совсем другие. В таком маленьком возрасте нужно всё делать максимально аккуратно. Нужно научить пользоваться голосом, сформировать правильные навыки, развивать дыхательный аппарат. Но ни в коем случае нельзя переборщить, это может быть опасно.

Однажды я была на конкурсе, где выступала маленькая девочка со взрослой арией. Она брала очень высокие ноты, при этом очень сильно напрягалась, была вся красная. И жюри остановило её, вызвало педагога и сделало ему жёсткий выговор. И они были абсолютно правы. Заставлять ребёнка в таком возрасте петь взрослую арию, это всё равно что заставить маленького ребёнка поднять штангу в 100 килограмм. Он, может, её и поднимет, только пользы это не принесёт.

— Можно ли научить любого ребёнка или взрослого петь или нужны какие-то начальные данные?

Научить петь можно кого угодно. Вопрос в том, будет ли он петь в Большом театре или нет, какова конечная цель. Поскольку наш инструмент — наш организм, от того, какой именно это инструмент, зависит очень много. Рояль — это Steinway или «Красный Октябрь», или «Заря». Так же и с голосом: либо изначально много дано физиологически, либо гораздо меньше или совсем нет. Если выдающиеся данные есть с рождения, то очень большая вероятность, что человек будет петь на большой сцене — в Большом театре или Метрополитен Опере. Другие смогут научиться замечательно петь на любительском уровне. Кстати, это касается и слуха. Нет людей совсем без слуха, есть отсутствие координации между слухом и голосом, а она восстанавливается и нарабатывается. Это доказывает и моя практика работы с детьми.

К сожалению, ещё мы очень зависим от климата, в котором живём. Например, Дмитрий Хворостовский говорил о том, что когда он приезжал в Россию, сразу начинал болеть, а как только уезжал — переставал. Это действительно большая проблема, когда климат не подходит.

И ещё одна проблема связана с этим. Мне больших усилий стоит убедить родителей, особенно маленьких детей, чтобы они не приводили на занятия больных детей. Им кажется, пусть попоёт ребёнок что-нибудь. А если у него горло болит? Я говорю: «Вы же не поведёте на балет ребёнка с больной ногой. Почему вы приводите его на вокал с больным горлом?»

— Вы упоминали о важности индивидуального подхода в работе с детьми. Расскажите, пожалуйста, как вы выстраиваете отношения с ребёнком?

Естественно всё зависит от индивидуальных особенностей ребёнка, воспитания, многих психологических моментов. С кем-то контакт возникает сразу, с другими бывает сложнее и требуется больше времени, до нескольких месяцев. Но без контакта невозможно будет работать. Ведь пение — это ещё и энергетический обмен. Нам важно работать «глаза в глаза». Я сижу за инструментом, ученик стоит напротив меня, а за мной — зеркало. Я всё время показываю, как правильно открывать рот: дети смотрят на меня и повторяют, наблюдая за собой в зеркало. Лицевые мышцы мало участвуют в нашей обычной жизни. Поэтому когда ребёнок себя не видит, ему кажется, что он всё сделал, рот открыл, мышцы расслабил, а на самом деле ничего этого не происходит.

Контакт глаза в глаза — это очень непросто. В глазах всегда видно, что происходит у человека внутри, как всё отзывается внутри. Мы отдаём друг другу много энергии.

Сейчас, в формате онлайн, я чувствую как никогда, что мне не хватает живого общения, обмена энергией. Я скучаю по ребятам, очень люблю их. И жду с нетерпением, когда снова можно будет творить то волшебство, которое создаётся между учеником, концертмейстером и мной.

— С кем вы работаете из наших концертмейстеров?

С Константином Бучельниковым. И здесь хочется отметить, что быть вокальным концертмейстером — это немного другое, чем работать с инструменталистами, есть свои нюансы. И Константин Сергеевич стал частью нашей команды. От концертмейстера очень многое зависит. Ему тоже очень важно наладить контакт с учеником, чтобы лучше понимать и чувствовать друг друга. И на сцене с ребёнком работает именно концертмейстер, а не я.

— Бывает так, что ребёнок сам приносит вам композицию и говорит: «Хочу петь это»? Или наоборот, когда он не хочет петь то, что вы предлагаете?

Конечно, бывает и то, и другое. Я очень это приветствую, когда ребёнок выбирает произведение. И никогда не заставляю петь то, что не нравится. Репертуар довольно обширный и очень важно, чтобы ученику нравилось то, что он поёт. Чтобы он чувствовал музыку, чтобы она вызывала эмоциональный отклик.

Да, иногда я не могу оставить понравившееся произведение, если понимаю, что оно не подходит пока по сложности ученику. Чтобы не навредить здоровью. Но мы всегда находим то, что хочется исполнять.


Я сама долго работала певицей, и у меня была дирижёр, которая говорила: «Что вы поёте, как птичка на ветке?» Для неё это было как ругательство. А вот для меня нет ничего прекраснее, чем петь, как птичка на ветке. Понимаете? Я считаю, что петь можно только так! Петь нужно в состоянии радости, восторга, душевного подъёма. Люди когда начинают петь? Когда им хорошо.



Да, профессионализм состоит в том, чтобы петь в любом состоянии, и когда тебе плохо тоже. Но петь очень сложно. Дети же более эмоциональные — они приходят в разных душевных состояниях, и как только у ребёнка слёзы на глазах, их сопровождает и спазм в горле. Так петь нельзя. Это снова про специфику вокала — горло должно быть здоровым и в расслабленном состоянии. И тем более у детей. Взрослые могут себя активизировать, есть масса приёмов это сделать, а с ребёнком этого делать нельзя. Поэтому только бережное отношение.

— Какие главные качества педагога в школе искусств?

Мне кажется, самое главное качество педагога — любовь к своим ученикам. Умение научить — это дорогого стоит. Сколько есть педагогов, которые сами прекрасно пели, а учить не умеют, и наоборот — некоторые сами немного пели, а учат прекрасно. Это разные вещи. Когда человек знает, чему учить и умеет этому научить, мне кажется, это основополагающий момент педагогического успеха. И, конечно, желание — то, о чём мы в самом начале говорили, про накопленный багаж. Я сталкивалась с такими педагогами, которые знали, чему научить, но не хотели.

— Были у вас моменты усталости, когда опускались руки и хотелось бросить эту деятельность?

У меня нет. И, надеюсь, со мной этого никогда не произойдёт! Потому что успехи моих учеников — это восторг! Я говорю даже не столько о таких больших достижениях, как поступление в колледж, в академию, — а об успехах здесь и сейчас. Когда у ребёнка что-то два месяца не получалось, и вдруг получилось — и это счастье! И для ученика и для меня день удался. Количество переросло в качество, пришло какое-то понимание. Ну как тут можно руки опускать? Нет.

— Как справляться с волнением перед выступлением? Есть у вас свой секрет?

Может быть, я и неправильно поступаю, но я внушаю детям, что они лучшие. Я с ними нахожусь до самого последнего момента перед выходом на сцену, а потом ухожу в зал, с ними остаётся концертмейстер. Я очень эмоциональна, и может быть, слишком интенсивно внушаю: «Ты лучший! Ты лучшая! Неважно, что ты сейчас будешь петь. Вы самые красивые, талантливые, гениальные, чудесные!» Они у меня правда самые красивые: у девочек самые красивые платья, причёски, у мальчиков обязательно бабочки.

— А вы потом разбираете с детьми, как прошло выступление, что было хорошо, где были ошибки?

Я всегда записываю все выступления, потому что в тот момент, когда они стоят на сцене, я очень волнуюсь и всё равно ничего не понимаю. Мы потом долгими зимними и весенними вечерами переслушиваем всё по 280 раз и всё разбираем — каждую ноту, каждое слово, каждый жест.

Опять же — что такое певец на сцене? Вышел пианист, он сидит за инструментом, он сидит к залу боком, его лица, по большому счёту, почти никто не видит, видят профиль, видят руки. А певец? Во-первых, он выходит. С этого момента начинается его выступление: как он идёт, какое у него лицо, как он выглядит, во что он одет. Это целая наука. И только потом уже слушают исполнение. Поэтому мы всё разбираем от и до, репетируем все проходки, благо класс позволяет, обсуждаем концертное платье и причёску. В академическом вокале есть свои довольно строгие правила: например, нельзя выходить с распущенными волосами, туфли должны быть с закрытыми носами и так далее.

Я не против новшеств, я только за, но музыкальная школа — это начальный уровень образования, и моя задача — дать детям, привить базовые правила, а дальше они могут делать всё, что захотят.

— Что, на ваш взгляд и по вашему опыту, дают занятия академическим вокалом?

Когда люди приходят на прослушивания в Бродвейские мюзиклы, в приоритете те, кто имеют базовое академическое образование. Потому что человек, у которого за плечами академическая школа, в дальнейшем может делать всё, что угодно. Моя задача — дать базовое академическое образование. Моя выпускница, Маргарита Разумова, лауреат I степени нескольких конкурсов, записала к 9 мая песню «Алексей, Алёшенька, сынок» в эстрадной манере. Я в восторге! Её тянет к эстрадному пению, и это прекрасно! Это чудесно! Потому что она поёт! Она умеет выглядеть, она умеет петь, она знает, как петь. А петь она может в любой манере.

К чему приводит академический вокал? Это активизация внутренних резервов организма, чтобы петь без подручных технических средств. Я всем своим ученикам говорю: «Если вы научитесь владеть своим голосом, дальше вы можете делать с ним всё что угодно. И я буду только радоваться и буду счастлива, потому что я любую музыку слушаю». После моих занятий далеко не все продолжают заниматься академическим вокалом. Главное, что они поют.

Я очень счастливый педагог, потому что детей, которые занимаются инструментом, приводят в основном родители, но учиться петь они приходят на 99% сами. Это их желание, потому что им нравится, и поэтому они учатся с большим удовольствием.

— Допускается ли импровизационность в академическом исполнительстве?

Изначально, у того же Россини есть огромный сборник каденций, которые возможно исполнять в каждой арии «Севильского цирюльника». Это написанные каденции, при том что певцы могли себе позволить любую степень импровизации в зависимости от своих талантов. То есть исполнитель может вставлять верхние ноты, которые у него есть. Но, конечно, импровизации возможны не везде, академический вокал предполагает определённые рамки.

— Из последних музыкальных впечатлений что вам запомнилось?

В прошлом году была на «Хованщине» Валерия Гергиева. Была потрясена удивительным пением оперных мужских голосов. Я сидела в первом ряду партера. Это было незабываемо.

— Какую музыку вы слушаете дома?

Я люблю фортепианного Рахманинова. Вокальную музыку я дома слушаю только по надобности. Очень люблю слушать своих учеников, особенно когда мы долго не видимся на каникулах.

— Когда у вас хорошее настроение, что вы напеваете?

«Песню Сольвейг» из Пер Гюнта ))

— Как птичка на ветке. Наталия Германовна, спасибо вам за интересную беседу!



Послушать «Песню Сольвейг» из музыкальной фантазии Эдварда Грига «Пер Гюнт»

Спасибо за сообщение.

Мы свяжемся с вами в ближайшее время.